Меня зовут Андрей Буров. Позывной «Стич». Я всю жизнь воюю. Срочку служил в бригаде спецназа ГРУ. Тут я даже рассказать ничего особо не могу. Нельзя. Вернулся, с середины лета зацепил одну навигацию на уже знакомом мне с доармейских времен теплоходе «Генерал Ватутин». А потом наступило тяжелое время для речного флота. Теплоходы встали. И я следом за одногруппником пошел работать в ОМОН. Это были лучшие годы моей жизни, там я получил первый боевой опыт.

Сначала в Северной Осетии мы освобождали заложников. Потом началась первая Чеченская кампания. Штурмовали Грозный. Начинал я пулеметчиком в оперативной роте, затем отучился на сапера-взрывотехника. Первые свои награды я в Чечне и заработал – медали «За отвагу», «За ратную доблесть» и «За отличие в охране общественного порядка». Я обе чеченских кампании от и до прошел. Вторую – уже, когда служил в 76 й воздушно-десантной дивизии старшим сапером-разведчиком саперной роты. Был я и в Дагестане в августе 1999 го, когда его атаковали боевики. И в грузино-осетинском конфлике в 2008 м участвовал.

А позже, уже в составе частной военной компании я был в Сирии. Мы освобождали Пальмиру. Там я первый раз был серьезно ранен. Игиловцы (от ред.: ИГИЛ признано террористической организацией, которая запрещена в РФ) набивали газовые баллоны тротилом, и из трубы граномета их запускали. Под обстрел такого баллона я и попал. В 2016 м ушел служить в народную милицию ДНР. Позже подписал контракт с Министерством обороны.

В 2022 году началась активная фаза наступлений, и наша штурмовая группа уходила на два-три месяца. Мы не мылись, не брились. Я как сапер-разведчик иду в головном дозоре, все обследую, смотрю минные поля, докладываю. Надо мной еще дрон летит, с ним связь держу. Штурмовая группа в живых не оставляет никого. Нам останавливаться некогда, и тащить с собой пленного нет никакого смысла. Когда уже закрепляется пехота, нас выводят, мы дня три, а порой и день-два, моемся, бреемся и снова в путь.

Чем специальная военная операция отличается от всех остальных боевых историй, в которых я принимал участие? На СВО твои противники – такие же бойцы, как ты сам. У них такая же тактика, они очень умные, умеют воевать. Единственное отличие – их мозги промыты нацистской идеологией. Вот как показывают жестокость немцев в Великую Отечественную, так же вэсэушники себя сейчас ведут, один в один. Сжигают деревни, насилуют женщин, убивают детей. Сами же мирные украинцы боятся нацотрядов.

Весь подвиг солдата – его рутинная служба. Это только по телевизору парни статные в красивой форме с иголочки. А там пробираешься сквозь кустарник колючий, после первой же посадки форма вся в клочья. А ее на год выдают. Покупаешь за свой счет новую, и с собой комплект несешь, потому что понимаешь: иначе тебе не во что переодеться будет. Глина еще эта вечно под ногами, в которой окопаться невозможно. Весной она становится такой липкой, гадостной. По 10 кг на ботинках с собой тащишь. Парни на закрепах, которые после штурма занимают позиции, носят резиновые сапоги. Мы себе сапоги позволить не можем. Во-первых, они рвутся, во вторых, ноги мерзнут. Поэтому ты идешь постоянно в берцах, и ноги все время мокрые. Я первое время вторую пару обуви с собой таскал, но потом пришел к тому, что лучше я лишнюю пачку патронов с собой возьму.

На войне пропадают все желания, кроме одного: сладкого всегда хочется. Я сгущенку обожаю, она легкая и не занимает много места в рюкзаке. А еще у меня всегда полные карманы конфет, чтобы быстро закинуть и побежать дальше. Ты же постоянно в движении, на полчаса задержаться, чтобы банку тушенки открыть и согреть – роскошь. Живешь в режиме энергосбережения. Когда понимаешь, что все – аккумулятор садится, глаза (дозор – прим. автора) выставишь, на земле под стеночку какую нибудь закатишься, отключишься ненадолго. Быстро поднялся – дальше пошел. Где то мы врага вышибаем, где то он нас. Однажды бой у нас такой интенсивный был, лоб в лоб тыкались. Двадцать минут длился, а мне показалось, день, неделю, две. Кто то говорит: там не страшно. Страшно очень. Пульс за 200 постоянно, сердце выпрыгивает, потому и спишь всегда в полглаза, уснуть не можешь.

О доме вспоминаешь в последний момент. Только когда приходишь на базу, и с мамой по телефону поговоришь. Она так мило и немного смешно волнуется за меня:

– Андрюша, почему у тебя ноги мокрые? У тебя такие слабые ноги! Андрюша, ты куришь? У тебя такие слабые легкие! – когда спалила меня с сигаретой.

А я и не курю. Я стараюсь и не выпивать при маме. Как при матери можно делать подобные вещи? Честно сказать, я раньше не воспринимал маму так уж всерьез. А сейчас мне 54, и я понял, что мама не вечная и я не вечный. Я ей говорю: не представляю, как буду жить без тебя. Кто меня будет ждать? К кому с войны приеду?

Ранило меня на штурме села в ДНР. Мы – передовой дозор, разведка. Заходили в село с двух сторон. Старший погиб еще на подходе. Я пошел с одной из групп. Дошли до конца села, со мной наша «птичка» связывается: «Стич, вэсэушники высадили семь человек десанта, встречай». А у меня четыре человека. Мы их встречаем, а там еще и маленький танк «Брэдли» идет. Дать ему зайти в село, значит, нам не закрепиться. У меня с собой всегда две противотанковые мины. Я начинаю выставлять мосты (ставить мины – прим. автора), и тут вражеская мина прилетает как раз туда, где только что пацаны стояли. Я им говорю: спускайтесь в подвал, нас, похоже, пристреляли. И тут прилетает еще одна мина, метрах в 10 сзади меня. Я думал, в ад попал. Меня выбросило, лечу в огне, думаю: помирать не страшно. Упал, решил, что ногу оторвало, кричу: пацаны, ногу подберите, я тридцатку за ботинки отдал. Потом смотрю, нет, на месте нога, только осколок огромный в ней торчит, ну я его в шоке и выдернул. Кровь хлещет, я перевязаться толком не могу, сил не хватает. Говорю: пацаны, сидите, я уже все отхожу, сейчас усну. И тут афганец бывший выполз и перетянул меня нормально, привязал к ноге автомат. Я орал как благой, больно было.

Группа моя осталась со мной до «серого» – перемены суток, когда обычная камера тебя не видит, а тепловизор не может включиться, потому что почва и деревья горячие. Именно в это время обычно эвакуируют. Меня до точки эвакуации робот домчал, а потом два пацана восемь километров бегом на одеяле тащили. Я одного из них, он уже без ноги был, позже в резервной роте встретил.

Осколков в итоге оказалось два, они раздробили кость в мелкую щепу. Я год лежал, встать не мог. На всю жизнь выспался, истерил от бессилия, как девчонка. Медики за операцию не взялись ни в Анапе, ни в Краснодаре, ни в Нижегородском госпитале, ни в НИИТО. Я уж просил: отрежьте ногу.

В итоге собрали меня в Семашко, я руки врачам готов за это целовать. Через неделю в коляску начал садиться. Я ведь очень боялся, что никогда не пойду, а вот хожу, хоть и с тростью.

Что буду делать дальше? Врачи решат. Здоровье мое для войны, конечно, уже вряд ли пригодно. А мне проще на войне. Здесь все понятно, здесь пацаны мои. Здесь не надо улыбаться и притворяться. Мой дом там, где мой рюкзак.