Старожилу села Кантаурово Николаю Петровичу Тумакову – 97 лет. Когда он был маленьким, его родное село тоже было небольшим. Улиц не было, и письма на местное почтовое отделение приходили с простым адресом: название села, номер дома, имя и фамилия адресата. Кантауровские улицы, по воспоминаниям Николая Петровича, получили свои названия уже после Великой Отечественной войны. Улицу Заречную, где он родился и живет до сих пор, тогда называли кантауровской слободкой, и всего то около десяти домов было на ней. Сегодня Николай Петрович делится с нами воспоминаниями о Кантаурове 1930 х годов.

Самые ранние воспоминания о моей улице – булыжная дорога с десятком домов и несколькими старыми деревьями вдоль нее, а вокруг – поля да болота.

Старые люди говорили: раньше на месте слободки была непроходимая топь. Промеж болот тракт проходил, и будто бы сама императрица Екатерина II тут проезжала, а где она ехала – там сажали березы. Правда это или нет, но старые березы вдоль дороги кое-где и в моем детстве еще стояли. Через топи только ямщики могли проезжать, которые эти места знали. Кто ехал с обозом издалека – тех провожали местные.

В 30 х годах дорога была уже хорошая, на лошадях по ней ездили, машин не было. Телега движется, с булыжника на булыжник колеса прыгают, шум такой! Мужики обновляли дорогу, привозили на телегах камней, сами – в лаптях и онучах. Вдоль дороги по обеим сторонам стояли крашеные деревянные тумбочки, они обозначали ее рубежи. Мы пацанами прыгали через них. А птичек то сколько прилетало по весне на оттаявшую дорогу кормиться, грачей сколько! Интересно нам было: сходит снег – и все оживает.

Наш дом один – из ближних к Линде, а там, где сейчас ветучасток, дома в слободке уже и кончались. В двух были кузницы – братья Тимофей и Исай Никитины подковывали лошадей. Еще в двух – надомные производства, братья Михаил и Анатолий Шаровы делали выправки для валеных сапог. Рядом с домами в огородах растили картошку, свеклу, морковь. А дальше, если где болота нет – там колхозные поля ржи, гороха и капусты.

В этом году 100 лет исполнилось, как дом наш стоит. А ветла, которая рядом у дороги, может быть, и того старше, всегда она тут росла, сколько себя помню.

До Тумаковых здесь один из ямщиков жил, он продал свой маленький домик моему отцу, Петру Егоровичу. Отец выстроил на этом месте дом побольше, в 1925 году семья в него въехала. К тому времени у тяти с моей мамой Анной Иоанновной уже родились Алексей, Анатолий, Павлина, Анастасия, Екатерина. А в 1928 году я родился уже в этом доме, всю жизнь в нем и живу.

Крыша у нашего дома сперва соломенная была – железо только у богатых водилось, стены из бревен. Хорошо помню: стоим мы, маленькие, на заулке, а между бревен дерн еще свежий, в нем что то вроде ягодок, мы их ищем и едим. А ямщик тот, прежний хозяин, заходил к нам, сапоги на нем были огромные, брезентовые.

Хоть и болотистый край здесь тогда был, и река рядом, а пожаров мы очень боялись. Лет семь мне было, когда слободка сильно горела. Лето, все взрослые в полях работают, только мы, пацаны, гуляем. Кто то крикнул: загорелся дом метрах в ста от нашего. Нам с соседом Юрой Гусевым велели бежать со всех ног вверх по дороге, в кантауровскую гору. Там колокол сигнальный на специальном столбе висел, в него били в случае тревоги. Взрослые услышали, прибежали, стали воду из реки таскать ведрами. Наш дом накрыли брезентом, вещи вытащили и положили у дороги. До нас огонь не дошел.

А вещей то в доме что тогда было? Столы, стулья, сундук, кухонная утварь да иконы. У входа в комнаты висел старинный рукомойник, с двух сторон двоим можно было нажимать по очереди, чтоб вода текла, рядом полотенце. Дом наш таким просторным мне казался. Спали на полу на перинах из самотканого льна, набитых соломой, головами под письменный стол. Тятя на печи спал, мама – на самодельной железной кровати. Квартиранты часто на постое бывали – служащие, ученики. Лошадь, коровы, свиньи – на дворе, а как народятся поросята, так и они в доме около русской печи живут, пока маленькие. Всем места хватало.

Глубокая наша река Линда была и уж такая хорошая. Вода чистая – черпай и пей, а как все в ней купались! Деревьев, которые сейчас под мостом и на берегах, не было. Мы около моста с берега ныряли, а то и с самого моста. Нырнешь, а под водой столько рыбы – и в реке, и в озере рядом! Сейчас от того озера только пересохшее болото осталось, а, бывало, рыбу мы в нем руками ловили. Раз нырнул я и встал прямо на линя, до сих пор помню, какой скользкий он был под ногой. В другой раз братья старшие шли с покоса, увидели, что в протоке между озером и рекой большой линь плывет, косой его проткнули и домой принесли.

Мост тогда был деревянный, по одну сторону от него – ледорез. Весной пойдет лед, на ледорез поднимется, перекинется к мосту – весь мост аж качается. Молодежь на мосту гуляет, кричит, разбегается, а потом снова на него заходит. Иногда мост перестилали. Плотники приезжали летом и жили у нас в сенях. Расставят свой инструмент на улице, возьмут бревно длинное, пилят его: один – сверху, другой – снизу. Толстые доски получаются.

Зимой лед на реке был толщиной с полметра, а то и больше. У сельпо не было холодильников, и лед тот пилили пилами, большими кусками грузили на сани, возили в погреба, где хранили молоко и другие скоропортящиеся продукты.

По весне Линда, известно, как разливается. В половодье жители слободки мостки делали от домов до дороги – колья и доски связывали. На лодках от дома к дому плавали.

Каждое лето жители Кантаурова и окрестных деревень дружно делали запруду через Линду у водяной мельницы, чтоб вода поднялась. Песок возили на тачках: нагрузят вручную, лошадь его везет, заезжает на плотину, там песок сваливает – плотина и растет. По весне плотину размывало, строили новую, и так каждый год. Около плотины образовывался глубокий омут, много рыбы в нем водилось: лещи, щуки, язи, плотва, окуни и даже сомы.

Мельником был Леонид Рызаев, а тятя мой – работником мельницы. Однажды тятя увидел: плывет мимо мельницы по течению какой то большой предмет. Вытащил – а это сом метра в полтора. Его, видно, оглушило бревнами, которые от Семенова в Нижний Новгород по Линде сплавляли. Взял тятя сома того под жабры, положил на плечо, несет домой – хвост по земле волочится. Положили мы его на стол, нарезали, в кадке засолили и долго потом ели.

Родители мои – из староверов, в церковь не ходили. Мама была верующая, дома сама молилась и нас учила. В юности она ризы расшивала. Рассказывала нам, что в ее родном доме в Ивонькино в дореволюционное время собирались на беседы священники – и церковники, и староверы, не было между ними розни. Родители ее были родственниками нижегородским купцам, фамилию которых в советское время не произносили, она и забылась.

По рассказам, родителей моих сват сосватал. Приехал на кантауровскую ярмарку, познакомился с Егором Алексеевичем Тумаковым, моим дедом, тоже старовером: «У нас жених есть – а у вас невеста». Мама, совсем молоденькая, все плакала сперва: у жениха Петра, хоть и не стар, а борода по грудь, как замуж за него идти? А потом свыклись, нас шестерых вырастили, дружно жили.

В советское время вступать в брак с последователями старой веры уже не было обязательно. Оба моих старших брата женились, и Алексей взял в жены Секлетею из семьи староверов, а Анатолий – Зинаиду, певчую нашего Троицкого храма, дочь просвирницы.

Крестили нас, рожденных при советской власти, бабушки на дому. Имен заранее не давали. Говорят, стали меня крестить, открыли святцы, а там Куприян. Крестная моя, старшая сестра Павлина, заревела: не хочу Куприяна! Бабушки посмотрели – еще Николай есть. Имя Николай сестре понравилось, так я Николаем и стал.

Даты своего рождения я и не знал в детстве. Отмечали только именины, мои были 9 марта по старому стилю. Мама с утра пекла большой пирог. Будила и говорила: «Иди, молись своему ангелу». Ставила на скамейку перед иконами на колени, давала лестовку. Отчитаешь все молитвы, сделаешь 40 поклонов – тогда всех за стол звали, пирог ели, вот и весь праздник. Только когда из школы после 7 класса документы забирал, увидел, что дата моего рождения – 16 марта.

Кресты носить в школе запрещалось, и мы их прятали от учительских глаз. Идем в школу – крест под камешек положим, обратно идем – достанем, наденем. А дома тетрадки школьные клал я, бывало, на ночь за икону – думал, может, так урок лучше запомнится, поможет мне Николай Чудотворец.

В пасхальную полночь мама всех будила на молитву: сама читала вслух, а мы кланялись и молились про себя. В 4 часа утра поздравляли друг друга с Воскресением Христовым и снова ложились спать. Мама говорила: как солнышко на Пасху играет, хвостатое, неверующим не увидеть!

Престольный праздник Троицу отмечали большим гуляньем и базаром после праздничной службы 0+. На площадь на верху кантауровской горы привозили товары: кадки, корзины, горшки, глиняные игрушки, лапти, веревки, грабли и сезонный товар – рыбу, мед.

Потом следовал Духов день. Работать на земле в этот день не полагалось, и молодежь гуляла на «Вшивой горе» – у реки Санды, рядом с деревней Ульяново.

На Петров день гуляли в Киселихе около станции – за однопуткой, по которой тогда поезда на паровозной тяге часто ходили. Знакомились, танцевали, пели под гармошку, хороводы водили.

В декабре на Николу Зимнего тоже была праздничная служба 0+ и базар. Кроме того, чем торговали на Троицу, продавали сани и маленькие санки.

Перед Рождеством несколько дней держали строгий пост, накануне ничего не ели до первой звезды, молились.

На Святки ряженые ходили. Помню: лет шесть мне было (двери мы тогда не запирали), прошли в дом двое ряженых и давай на полу кувыркаться. Лет по шестнадцать парни, все в шкурах, будто волки, лиц не видно. Уж не помню, давали родители колядовщикам угощение или нет. Еще, бывало, возьмут тыкву, выдолбят изнутри, вырежут глаза и рот, на голову наденут, туда же в тыкву свечку просунут. Глаза будто горят у тыквы. Стучат в окно и спрашивают что то вроде: «Кто моя судьба?» А во дворе у нас сани стояли – красивые, внутри бархат, снаружи дубовые доски строганые. Такие сани на Святки запрягали, молодые в них проезжали, а люди смотрели и оценивали, какая пара лучше. Не знаю, ездили в них мама с тятей или нет. Потом родители выставили те сани под окна за ненадобностью, цыгане их и забрали.

В Крещение, считалось, в полночь Христос в воды Иордани погружается, и можно услышать, как вся вода во всех водоемах колышется со звуком. «Колыхнулась вода!» – говорила мама, а отец утром приносил воду с реки и говорил, что она еще святая. Мы эту воду никак не запасали, просто пили, как обычно. Однажды видел я, как окунались на Крещение. Десяти лет мне не было, храм старый еще стоял. Гуляли мы на мосту с мальчишками, мороз был хороший, наверно, за 30 градусов. Нам то что 10, что 40 – все одно было. Гляжу с моста – река широкая, а во льду уже большой крест вырублен со всеми его деталями. По обе стороны от креста стоят стойки, между ними перекладина. А от храма к проруби идет процессия с молитвами. Поп молитвы прочитал, и один мужчина, раздетый, в прорубь несколько раз окунулся: за перекладину держится и окунается сам. Закончил, выбрался – вот и все действо.

Светских праздников никаких не отмечали, даже Нового года. Уже ближе к военным годам начали праздновать 1 Мая и 7 Ноября. Митинги были на площади, делали трибуну. С нее агрономы рассказывали об успехах колхоза – в то время у нас растили рожь и пшеницу на семена для себя и других колхозов. Школьники тоже выступали, стихи читали.

Продолжение следует...